Gallus Anonymus

( На изморози зрачка вывожу ту женщину, попавшую под машину и с переломанными бедрами просившую о прощении... водитель  )

С 12 этажа я наблюдал за свиданиями туч, исполнявшими пророчества погоды. Наконец, внизу раздался всплеск голосов и на город опустился сумеречный туман, мимикрия осадков. От дня рождения сестры остался в подарок печеночный пирог - обеденный прогноз на два дня вперед.
Возвращаясь домой с кульком пирога на тарелке, я услышал резкий звук тормозов - впереди должен был бы быть автобус, машина, но это было что-то вроде подброшенной куклы. На другой стороне односторонней улицы - совершенно буберовское я и ты: водитель не выходил из машины, а жертва, кажется, даже не вскрикнула. Я медленно шел с печеночным пирогом, и прошла минута прежде, чем водитель вышел. И за эту минуту у них непременно что-то было - какое-то обязательное смещение искусства и жизни: что я сделал, что делать, повернуть назад, скрыться, тело спрятать, я ехал не быстро, не быстро, зачем я свернул, ведь ехать по этой улице не должен, почему здесь так темно, почему я, я, я... [и это ты, ты...].. и какой-то мокрый асфальт, а брюки белые, не умерла ли, ведь был дождь и кажется еще что-то капает, капает, вот и все, все... Наверно, в эту минуту они оба - эти я и ты - умерли. Я же только медленно шел с печеночным пирогом.
-- Вы живы? Поедем в больницу? (и эта "больница" вышла так радостна (поздравляю тебя!)
-- Да. Простите меня.
И это "простите". Очень неожиданное "простите". После "смерти" такое странное звучание, словно любому из них было поручено только лишь озвучить это запрограммированное слово-прогноз, сила которого больше случайного я, случайного ты.

Я научился говорить "нет". "Я сказал - нет!" и меня мгновенно заворажило от собственной грубой решительности. Где-то внутри себя я одновременно теряюсь - может быть, я и неправ, излишне резок, и тяпкой затем ощущаю, что это "внутри" - почти степное везде, но не отступаю... На конце провода вторит гулкое эхо голоса: "Я сказал - надо", или "Вы все же это сделаете". Я вхожу в консерваторию крика; а голос спокойно выслушивает , а затем травестирует мою эмоциональность продуманным рациональным издевательством.
В учебниках иностранного языка, в учебниках для иностранцев, в путеводителях и в кратких разговорниках это "нет" на первых страницах. Но, кажется, с этим словом у меня так и не сложилось романа. А теперь: "Вы хорошо устроились", "в последнее время Вы вообще делаете, что Вам нравится" или "мы работаем вне зависимости, есть ли у Вас зарплата, или нет". Это приподнятое в вежливом поклоне "Вы": "Вы все сказали, Андрей Михайлович?". Мое "нет" кладет трубку, не попрощавшись.

Вчера заходил в кино, смотрел на... сентиментальное путешествие на родину; смесь мультфильма, документального и художественного кино о (не о) Бродском и о родителях, о родителях вообще, о наших родителях. Бродский - не Бялошевский, а Хржановский и Арабов - не Бараньский; от Бродского, кажется, не осталось следа; это - просто... мальчик. Он гуляет со своим отцом, смотрит футбол, а в пивной встречается с Шостаковичем; это рыжий юноша, приводящий в коммуналку то одну, то другую девушку. Бродский-взрослый поет в караоке; Бродский-мертвый плывет на пароходе; хотя в Древней Греции Стикс пересекали не только поэты. Если речь о творчестве и поэзии - то это всегда анимация и возрождение к облаку, небу, Пегасу; или петербургское подражание античности или Ренессансу как воспоминанию об античности. Всему сопутствует рыжий кот; из мебели, самый живой и такой же вечный. Кот - недолев, как мы - недохристиане.
А сегодня, лишь случайно открыв входную дверь, я совершил еще одно путешествие; передо мной возник Харон - милиционер, который после фильмов о милиции, стал как милиционер. Он показал красную корочку и втянул меня в понятого. Надо спуститься на этаж ниже, чтобы оказаться в квартире Мармеладовых (Достоевский шепчет о сочувствии и сострадании, но ты заходишь вальяжно, даже не здороваясь). В однокомнатной (а почти такая же полторакомнатной) совершенно развороченной квартире (надо будет искать еще один туфель) зарезали человека. Сидят опухшая мать, дочь школьных времен с какой-то новогодней мишурой в носу.. курят, шутят, ничего у них не произошло, вот и лето прошло, словно его не бывало. Выбежал и кот, но степанищевский, облезлый и черный, лакать какую-то жидкость. Я подумал... мать зарезала мужа, но оказалось, что просто кто-то зарезал кого-то в три часа ночи... Мать причесалась, оделась. Пару раз я видел ее одну возле подъезда, всегда в экзистенциальном смятении... "А чего, будешь у меня теперь сиротой, а?" - говорит. Дом наш - безмолвный, совершенно тих и бесчувственен; ничего не слышали и не видели, Достоевского не читали (и я такой же, даже не помню, что снилось)... и даже второго понятого найти не могут. Побывал за двоих: понаделывал каких-то подписей; поставьте "а" такой же как на первой (как в сбербанке). Говорят: "Следы крови на полу, нож со следами крови". Я верю... Плита - такая же как у нас, только чище.

И вот снова могу сказать: замечательно! Сижу на последних рядах и подзываю себе духов радости: прекрасный Сергей Гандлевский говорит прирученные наизусть стихи, запивая их водой через пипетку. От тридцатилетия и, скажем, (правильно ли я говорю?) к «старости». Длинные пальцы перелистывают книжки: «Вот это похоже на Виктора М…?» «А вот – это красиво. Посмотри». У Фаликова – Тютчев, Баратынский, Ходасевич, у Куллэ - пролетает набоковская интонация, в пару дыхания остаются следы Кузьмина и даже, не дай Бог, Есенина… Нос от дяди, а глаза - все в бабушку; дружеское перемигивание с живыми словами и мертвыми зрачками.
«всухомятку мычу и мяукаю, пятернями башку обхватив, для чего мне досталась в наследие чья-то маска с двусмысленным ртом…» Гандлевского восходит к тому мандельштамовскому «настоящему» «в чаще», а в московском времени на кухне пастерначило с цветковским бумажно-воздушном человечком (ой не помню, Миша… как там дальше?): В этих перекличках отойдет подошва со смертью, а певучесть души превратится в зыбкую музыку. Какая-то лампа-апельсин, чаи с вареньем, а ведь он напишет с портвейном… и эти долгие разговоры и споры; а потом они «стали сходиться вместе, складывая тяжелый ковер сначала вдвое, потом вчетверо», и она шутила и выкидывала при этом разные штуки»…
И вот… «поэзия бежит от ухищрений и лукавства». Если бы я знал бы источники вдохновений, я бы оставался там с утра до вечера; а так у меня есть душ и собака… Я хотел бы быть добросовестным и зачем все эти разговоры о смысле жизни, значении и смысле поэзии? "...Марьиванна проводила урок. Иванов сколько раз повторять не вертись и не висни на Анищенко, сел по-людски все открыли тетради пишем с красной строки смысл жизни»… В рифмовке слов и воспоминаний («Выйти на берег тихой реки, рефлектируя в рифму. Молчание речь мою караулит давно»), тайных смыслов вещей, всегда есть опасность срыва в «метафизическую враку», метавраку… В этом отступлении есть определенное кантианство – «И вот теперь, когда я умер, и превратился в вещество, никто – ни Кьеркегор, ни Бубер – не объяснит мне, для чего, с какой – не растолкуют – стати, и то сказать, с какой-такой я жил и в собственной кровати, садился вдруг во тьме ночной». В этой позиции даже самые простые жесты приравнены к дару, чей смысл и источник неизвестен, но обращение к которому возможно лишь через вопрошание.
И со «старомодным» портфелем и в свитере, о котором я и моль (завтрак, обед и ужин) давно уже мечтаем, С.Г. уходит в громко тикающее пространство личных вещей и воспоминаний. В нем всегда будет место сну и ночи, тайне и смерти, наконец, матери и самому себе. Это зрительный зал, «главное, чтобы внимательно слушали»… и я, аноним, пишу анонимные записки: насколько поэзия ложь и может ли ложь быть серьезной? Я со своим обманом и с нищей реальностью М. Порембского, а с С.Г. – со своей замечательностью: я хотел бы быть добросовестным, ведь главное в жизни –ни поза, ни пафос, но простодушие… И больше всего в человеке я ценю бодрость духа. И если бы у меня был выбор поехать на три дня в купе (куда же это на три дня – на Ирбитскую ярмарку? В Тобольск?) с хорошим человеком с кислым характером или со средним, но с бодрым духом, я выбрал бы второго…
А я тут решил записаться в парикмахерскую – такая парикмахерская с размеров в Евросеть, но мне сказали: лучше записаться, чтобы не ждать. Открывают какой-то совершенно пустой журнал,и я начинаю с фамилии; но надо лишь имя.. Мое имя - единственное в районе, единственное в журнале;не стоит быть таким формальным, таким серьезным... На следующий день так же пусто. Моют мои волосы, ручейки воды бегут как нервы по телу (ведь весна), а на голову накидывают мелкое полотенце; такое, какое дают в поездах… Билан, кого-то задержали с марихуаной.

( Таня позвонила через неделю после того, как все закончилось. А начиналось в то время, когда она расставалась с Геной, но тогда я ничего не знал о Гене; намного чаще она говорила своем первом - Яше, да, да я бы был как Яша, только меньше курил, и не бил бы ее за измены, за свои подозрения в изменах. )

(-: כך ניתן להזדקן בכלל

В начале сентября, когда в Москве еще сохранялись осколки летнего богатства, а на первом этаже громадного стеклянно-бетонного здания закончилась конференция, С.Г. упал в обморок. Е.Э. был рядом и сразу же вызвал скорую. Когда я вышел в корридор событий, С. уже пришел в себя. "У него такое периодически бывает", - говорили, и называли это эпилепсией, хотя эпилепсией это, возможно, и не было.
( Read more... )

( Наше Закарпатье - это, где Карпаты - близкий сосед, к которому не доедешь. Но и у нас в долине - кофе и пирожные столь же дешевы, как и молоко и мед там, где они могут течь.  )

Перед тем как отправиться в продольное шествие по вагонам с товаром стоят три женщины-гиганта (рыжие и одна блондинка) и мальчик с пальчик в свитере и в чистой рубашке с мордой отличника. К ним подходят располневшие кондуктора-ревизоры, синие кляксы и все как на подбор уменьшительно-ласкательные. Отличник (мальчик между двадцатью и тридцатью) распространяет новости. Он говорит о новом батюшке; он все сделает, все сможет; батюшка и такой предприимчивый, и такой энергичный, просто замечательный батюшка!
Наконец, в начале платформы распространяются и новостные колонки. Мальчик с пальчик говорит о Южной Осетии (и это слово "война"). "Так это ведь Россия!" - сразу же реагируют женщины. "Вот именно, что Россия", - соглашается мальчик с пальчик. "Ведь это же надо, на нас напали, нас захватить хотят, к себе присоединить!" "Вот именно!" - негодует мальчик с пальчик. "А там все такие бедные, нищие". "Им бы Лукашенко, всех бы там на ноги поставил". "Да всех этих кавказцев с парашюта в Магадан". Это женская воля крашеной блондинки со сморщенным лицом - рожок-гигант за двадцать и стаканчик за десять.
Поезд подходит.
И вот они уже идут шумною гурьбой, полотенца свои разноцветные, расшитые показывают, а после них мороженное вырастает как грибы. Жаркий день 8 августа.

Т.В. – замечательный поэт с теплыми круглыми очками. Устоявшийся и состоявшийся, с домом, деревом и прекраснейшим как облако городом. Его спросили: читаете ли Вы современную поэзию? Он ответил, нет; ведь ее авторы в своей массе - это графоманы, а в моем возрасте думаешь уже о том, что не прочитано: Прокопий Кесарийский и Лесков. И так растет Т.В. и вырастет над эпохой, смотрит в вечность,в память и все что рядом – лишь приученный мир связанной из совпадений географии и мысли ткани: я - Дублин и Джойс, я - пятьдесят вторая и Оден, Вторая Мировая и сентябрьские самолеты. «Я пишу для усредненного читателя, для того, кто бы знал Гомера, подвиги Геракла и «Улисса» Джойса, поэзию Мандельштама и Бродского. Бродский, конечно же, Бродский. Не Т.В., но Бродский и вопросы о Бродском. Т.В. скромен, как убранный пол: «в переводах Милоша и Бродского мои стихи лучше, чем в оригинале» и «вообще я стесняюсь» (поэтому, наверно, эти разговоры о пустых бутылках и когда, сколько и с кем я выпил и пил). Эта легкая улыбка перед неразгаданным читателем. Себя он называет постакмеистом (по-видимому, новый вид благодушного альпинизма), хотя может быть он так и не говорил.
Т.В. автономен от Т.В и, кажется, давно уже подписал какую-то конвенцию по взаимодействию. Моя деятельность в науке и в политике на мое творчество влияет крайне редко и это влияние незначительно. Поэтому все эти очереди за чистотелом и продажей родины, весь этот гул одобрения и порицания, школьных парт, успешных и неудачных лекций; весь этот преходящий мир бледнеет перед чайкой («в образуемую пакгаузами щель с визгом влетает чайка») и отступает перед лужами («блестели лужи, серели стены – память об эпохе») и за окном подвала вырастает поверхность стиха. «Стих родится раньше, чем ты, чем твой язык». Но переосмысление формализма, вероятно, вслед за Бродским: реальность творческого акта – это не прибежище истинного бытия, но лишь небытие, ведь отчизна стиха – «беззвучные владения пустоты». «Вот это и зовется "мастерство": способность не страшиться процедуры небытия - как формы своего отсутствия, списав его с натуры».

( Нас встречали, привозили, кормили, говорили красивое и приятное: апокастасис, просопон, теозис, кинония. Вокруг и рядом - песок, сосны, мусор и дачи, старые новые,  )

Эммануэль Рингельблюм в руке с его смыслом жизни: если наша жизнь кому-то известна, то жертвы ненапрасны. "Наш труд и усилие, наше посвящение и жизнь в постоянном страхе небесполезны<...> Даже наша смерть не будет бессмыслена, как смерть десятков тысяч других".
Уже несколько раз за последние четыре дня мы встретились случайно (один раз на улице, другой - в метро). С Таей (как потом вспомнилось). Лишь несколько минут русско-русского разговорника и сноска в память.
А в четверг вроде бы Дима из Ульяновска был замечен на "Курской". Не помнишь меня? Да, вроде Ты оттуда; никто из нас уже не помнил имена друг друга. Смущенно мы пожали друг другу руки. На ослиной ферме на Кипре работал, - говорит. - год. Из Израиля меня выгнали через полторы недели. В распахнутую весну он вошел в шапке, в дубленке, в зимних ботинках и зеленых штанах; нос его пострадал от кулачных отношений. И пьян. "Работаю и пью, - говорит, словно гордится, ему нечего сказать и нечего придумать. Он и раньше существовал на границе неудачливой самостоятельности. Все на складе работаешь? На складе. Но, на другом, на каком-то новом складе... И такой акцент: как никогда раньше растягивает свое волжское "о" с привкусом саратовских мостов. Идет на Арбатско-Покровскую. А теперь ты пропадешь? Я найду тебя, найду, если будешь нужен...
Упала "собака", она и раньше многократно падала, но теперь до сих пор лежит на дне, не в состоянии подняться. Дырки в стене уже почти полностью наполнены полными спичечными коробками. На ее шею вешали шарфы, платки, незнающие люди воскуряли шапки и сумки. Это была нестерпимая тяжесть.
И вот посыпались недоделки, поломки, мебельная старость. Дверца в стиральной машине заела: сломалась кнопка с обязанностями швейцара. Подмастерье отковырял кнопку, отвечавшую за выход пара(?), и поставил ее на место сломанной кнопки. Теперь панель управления как зубная полость.
Холодильник тек, сколько мы его помнили. И его вода как серная кислота поедала пол и надувала из паркета черно-желтый пузырь. Наконец, нижняя скоба, держащая дверцу, заржавела и отпала. Открыть холодильник - непредвиденная роскошь. Сломался и шкафчик на кухне и панель с выдвижными ящиками. Из кровати вышли пружины.
На большом кресле - твердый горб, на другом - отвалились инфекционные ножки (стулья и новая табуретка уже заболели).
Показалось, у нее запотели глаза от слез. Почти целый день- не знаю что делала. Оказалось, что все еще жила.

( Благодаря М. Г. воскресная жизнь приняла спиралевидную форму: я вновь посетил лавку А. Э. и Великого Переводчика с литовского. Еще год назад я уходил оттуда с видом раненой черепахи, не догадываясь, что все лишь только впереди: свиной гротеск, переходящий в мышиный ужас. В этом символизме, кажется, весьма удачно подхвачен смысл. Ведь во всем этом есть какое-то приближение к человекоподобному образу и идиотизм от незначительности опыта. Кто-то лишь перестал быть «текстологом» и был выброшен из жизни «близкого» человека. В одном и другом случае - слова, сказанные не к месту, и даже, может быть, вопреки желанию, абсолютно пустые в своем знаке, но обладающие скрытым повторяющимся смыслом. )

Э. сказала, что люди, лишенные чувства юмора, не имеют шансов. В очередной раз, но теперь совершенно не по адресу.
Я: Каждая возникшая мысль должна была быть озвучена и таким образом нивелируется и низвергается любая идея. Текст может быть и саморегенирируется, саморазвивается, но впечатление отсутствия какого-либо смысла. Говорили обо всем, но в действительности ни о чем...
С.: Это все идеология...
Я: Ты говоришь идеология и альтернатива ей - отсутствие формы? но ведь в действительности возникла лишь новая распухшая форма...
С.: Ты не хочешь меня слушать?
Я: Нет уважения, какой-то детский максимализм, абсолютизация и полная вера собственным доктринам...
С.: Ты не хочешь со мной разговаривать? почему ты постоянно говоришь? Это ведь альтернативный театр. Ты ничего не понимаешь...
Я. Ваш Гротовский не имеет никакого отношения к Гротовскому. Зачем так относится к тому, кого вы не знаете?
С. Может быть, мы не так играли...Когда-то зрители смеялись через каждые пять минут.
Но что это за измерение смехом? Это почти как "Трансантлантик"...
С. Ты как советский критик, который пришел и смотрит совершенно чуждое ему явление. Ты не был на нашем спектакле? Где ты был?
Я. Идея совершенно банальна: делать из того, что вы называете сакральным атракцион...Но не над всем стоит постоянно смеяться. Ты просто не понимаешь, насколько опасно это раздувание пустоты.
С. Ты просто устал. Ты был не в настроении. Ты должен отдохнуть.
Я. И как же мне надоела вся эта бестолковость, когда слова ничего не означают, когда ничего за собой не несут...
И вот вот я почти заплакал, удерживаясь лишь неожиданностью момента. Вот водросли технологий, вот знаки и символы, подводные беззвучные рыбы, океан, становящийся болотом.
***
После известных событий я собирался с камнями в вагоне метро; рождественские поезда совершенно пусты. Напротив девушка с глазами путина и с жвачкой во рту, изображение ее менялось от угла зрений; молодой человек с длинной и прямой спиной вроде как даже мне подмигнул. Во всем разбирался третий: старушка с котомками сумок: неотъемлемый персонаж ранних утр и ночей в зените.
С какой цедью? самый смешной вопрос, который можно задать. Иерархия сознаний -вряд ли допустима. Наша обычная действительность всегда богаче той, за которую ратовали романтики, формалисты и символисты: их реальность твореческих актов не более чем приготовление обеда. С мышами я давно веду территориальный спор, уже давно ставший личным архетипом. Молчаливая размышляющая мышь абсолютно беззобидна. Однако чаще они стремительны, как галлюцинация, запираются в шкафу и парализуют остаток ночи. И тогда, вернувшись, я застал, что одна из них вместо того, чтобы умереть на картонке, прилипла к полу. Металлическим совком я соскребал ее, как маляр, заметно ощущая мягкость ее тела. Совершенно бессмысленно это их возвышение над тараканами. Мог бы я так поступать, не будь я у С? Тогда, когда я лишь мог утешать себя мыслью о том, что если бы я спал в сапогах (такая модификация сказки про кота), я спал бы глубже...

Все бы хорошо, если бы не мыши

Появился я тут на двух литературных вечерах... Александр Иличевский читал свои рассказы, а затем поэзию. Ему сопутствовал некий Усыскин, словом непомянутый, после Владимир Аристов, поэт с длинной, затянутой буквой.
Гардероб с самообслуживанием, в буфете чай готовят из электрического чайника и забывают добавить сахар.
У Иличевского было три рассказа: он, несомненно, очень талантлив. Первый "Старик": про рыбалку, ловлю сома, природу и старость. Наверно, из трех - самый сильный. Второй - почти то же самое (одна и та же цитата): "Костер". Один и тот же образ: главное "я" кладет руку в глубины почвы, спрятанной под снегом (1) или в золу остывшего костра (2)- там всегда тепло и темно. Кажется, глубоко эротичный момент. Из "Костра" помню еще два сна, или один сон одного текста - жены о том, как она стала мужчиной в пенсне и в строгой тройке, и мужа - как он смотрит через замутненные очки на девушку, перед испугом оказывающаяся его женой. Третий рассказ - подражательный, под Бабеля: про бессарабские поезда и молдавок.
За смыслом не угнаться. В "Старике" природа, вечность, старость идут как три сестры под руку. Впрочем, сам Иличевский отмахнулся рукой от любых толкований: "я просто люблю рыбалку". Я пишу и точка.
Постоянный его попутчик - Иона, то ли рыбак наизнанку, то ли странник с неизведанной целью спасения тех, кто совершенно ему чужд. Так и в другом вторнике, в накуренном еще с палеолита зале, мутнел метареализм. Как всегда с идеей дать каждой вещи инобытие, за исключением предупреждений Минздрава пропал всякий смысл. Иона вновь грацевал в одном из стихотворений.

( Я тут вспомнил. Когда сразу после остановки «N…» примыкаешь к стеклу, наш город как на ладони, и на поднесенном к губам кулачке мой дом сдувается кончиком носа. Есть станции, города, которые прячутся десятью-пятнадцатью минутами автобусной встряски, словно они стесняются собственного обнажения (ведь в действительности порнография у нас запрещена) )

По поводу чужих писем Дениса Соловьева.
"Ты хотела узнать, кто такая Б. И этой ночью было время подумать, проговорить: слушал муху, комара – таково бабье лето, странное лицемерие природы. И вот: подушечка, одеяло – все как обычно, ночь, знакомый фонарь… и те нежные чувства или память о них, след в следе. Практичность Б. иногда меня отпугивала, ее стремление быть везде или всюду, но не сказать, что ее «я» доминировало, как гипермаркет; рядом, казалось бы, было место не только скрытой жизни. И что теперь: неужели я буду писать о том, что притягивало и отталкивало одновременно? Странная карусель, к которым с детства я не имею доверия, сложность человеческих душ и тел, постоянного непостоянства, масок и кожи, мимикрии и обнажения. Стираются границы, такие надежные и такие ненужные. Нет, конечно притягивало, через болотца нежности к многодневной привязанности. Тот вечер в ноябре и то возвращение, когда существуют лишь варшавские автобусы, такие важные персоны в этом городе (хотя затем было и наше московское метро). Нет, я не против сравнений, не против. Я не против вдохновений от тоски, от клепсидр и песочных берегов, вдохновений на молоке и меде, нет, я не против. «Я знаю, а кого ты похож». Вот подобие мое и образ мой. И дороги уже давно не ведут к Б-гу. Тогда все было иначе, и сложно было предвидеть, чем все обернется и все станет таким, как есть сейчас. Но это была сущая правда, та окончательная правда, которая граничит с предвидением. И даже может быть не подобие, а так сразу - как, или - это, Ты - это. Нет, ты все равно не узнаешь, нет, не имеет значения... я скажу на И., хотя в этом списке не было И., но об И. ты хотя бы уже что-то слышала. Забавно, что сразу после этого я стал собирать слова об И. и, держась за поручень, спутав ее с соломинкой, рассказал ей о нем... почти все, добавил его к списку, не правда ли смешно? Я – другой, я чужой, я более и более, чрезмерно более, однако уже тогда я понял, что - это правда, что со стороны - это "правда", что это смешение неслучайно, что этот рецепт теста как приговор. Что может быть я менялся, я изменился к этому ноябрю, в этом ноябре - я был уже не такой, как прежде, но оказалось нет: был целиком перенесен в эту осень, почти без изменений. Никто не заметит разницы, никто. Ни эволюций, ни температурных скачков, ни замен слогов и стилей; великий переводчик с литовского всегда скажет свое слово о задатках. А почему тогда не признаться, по-христиански, перед Г., насилу поднятым над своим парктетом, на ходунках - ведь, действительно: говорить можно бесконечно, столь же много, как сейчас осенних яблок, и столь же туго, как их запаха в электричках. И перед Ларисой Альфредовной склоняю голову: Вы правы, во всем справедливы; и даже, Тебя, великий переводчик с литовского, я найду, отыщу, догоню...
Недавно (хотя прошел уже год) И. мне сообщил, что теперь у него есть она и все при ней: и ноги, и грудь и даже попа: удивительный образ здоровья, стоит даже удивляться, что остались еще люди со всеми органами и конечностями?
Как все мы преувеличиваем, как все наше вдохновение коварно лживо. Ведь уже автоматизация В. Шкловского через свое отчуждение вела к заблуждению... И не все ли искусство тогда столь же бесподобное преувеличение? Я пишу, пишу, пишу так формально, подчиняясь лишь созерцанию экспонатов памяти, пройденных через день, исковерканных килограммами яблок. Правда – ничего более правды, гипербола правды. Свое становится чужим, а чужое так и остается чужим".