?

Log in

No account? Create an account

Fri, Apr. 6th, 2012, 01:16 am
Элефантина

Зашел в Ашан и оказался в туннеле с пробелом на шоколадку. Звонил менеджер из Т-ка, и связь  постоянно прерывалась, особенно после слов "я вас не беспокою?"   Я выбежал с одним глазированным сырком и приготовился к наслаждению; о, боги!  Менеджер рассказал, что все переводчики, кроме меня, беспокоятся, почему до сих пор не получили денег за выполненную работу, и он звонит; ждет отдельного беспокойства. Хотел предложить еще поработать, ведь "мы не мошенники!" - отличный ответ Августину, но от заурядных грешников из офиса на Павелецкой.  
Но во всех этих долгих и интеллигентных звонках мне померещилось чуть ли не "женское" обаяние, "когда звонят, чтобы просить прощение" (такая прописка в личный контекст) . Забавное колдовство, игра во взрослое детство, каким и есть наш земной град; обмануть, приспособиться, использовать, переступить  и надеяться на экскурсию в чистилище.  
Во всей лексике последних дней меня интересует   случайный или переживаемый дуализм. Фундаментализм и мракобесие "податливого гумуса"  и высокие профессиональные и этические качества  разобщенных одиночек.  А.Л. вызвала на дуэль неизвестную мне, но, по всей видимости, влюбленную в ВАК тетку; обе выйдут к барьеру, опираясь на палки.   
Здесь много иронии, но только ко мне, к импорту  биографий в мое полусидение; у каждого члена семьи по креслу-кровати. Смешно и то, что А.Л. в теме моей едва разбиралась, но, кажется, считала долгом найти претензии, не вполне мне понятные; из ее жизни, из ее памятников, ради долга великим одиночкам. Но и теперь я  сам понимаю, что темы своей не знал хорошо и могилевского монаха Ореста оживил  в 18 в., и никто мне и слова не сказал. И готовы ли мы сознаться в преобладании незнания над знанием? А.Л. это делает очень охотно... манера скорее юродивого, чем человека открытого - и  я  напишу "глубокая ночь" и ее образ сейчас очень глупо тает.
Я очень уважаю А.Л., хотя теперь мы оба молчим до смерти. Ее высокие этические идеалы не принимают "личных историй". На даче я видел сожженное дерево, в  больнице - какой-то толстый немецкий том про Полоцк;  ее пятиэтажку готовят к сносу.  Сын с высоким лбом моментально исчезает на кухне или ванне. В коридоре сиротливые домашние тапки, все чисто убрано, пурификация прихожей,  только в ее комнате - ее комната. Мебель состоит из папок для бумаг и пакета Польского культурного центра. Кровать - такая же распухшая, как у Александра Т., давно не звонит, и сейчас я вдруг напишу, что "умер".  Подлунный мир с надеждой на эманацию сверху, но и здесь бросают вызов и думают о прошлом. Археология памяти и ожидания.

Tue, Nov. 1st, 2011, 12:58 am
"Зеленый шатер"

Уже два года  мама читает "Зеленый шатер" на Дворцовой набережной, которая в Москве превратилась в дачную веранду или в разрушенный диван.  Прочитала уже раз пять и положила книгу  в мят(н)ый файлик и на книжную полку. Наконец, и я, чтобы понять маму, раскрыл эти чудные от ванной накипи страницы. 
Вот и кухня, мамин профиль, нераскрышееся лицо (и именно так я и запомню эту тайну).  Я начинаю говорить и критиковать за неудачный язык и все это своим языком, где попадаются такие причуды, как "белетристика" (путешествие Ильи по канализации ),  "широкое обобщение" и  "ускорение"  (эти три года были самыми счастливыми в их жизни),  частые "ожоги генетики" (в то время как из Собинки выходят  унтер-интеллигенты)  и, наконец, "Пастернак"... - все эти переплетения  судьбы и живаги, неудачные внешне, но внутренне выше ангелов,  с  жизнью, которая неминуема коротка. 
- Я понимаю, это может не нравится, - отвечает мамин профиль. 
Но  вдруг после Дулина все меняется (кажется, это пятница, обычная для меня, синоптиков и телевизора). И теперь все на своих местах: вынесенный советской (и постсоветской) жизни упорный диагноз с точкой в виде печати  - "серая и убогая", а государство еще хуже: ее лицо подло и лживо и еще говорит от имени диалектики (ведь есть умники, которые все усложняют тем, что "все не так просто, как вам кажется").  
Стоит ли становится таким "взрослым"?
Они будут говорить о значительном большинстве и монополизации коллективной памяти узкой группой жертв. Но это варварское наследие преследования большинством единиц, демократия только для тех, кто мыслит "диалектически".  
Часто пишут, что "Зеленый шатер" - это роман о невозможности взросления в век массовой инфантильности, но  это все-таки несовсем так! Главы из детства героев - это только "дорожный улов" уже взлослой памяти, детство - несамостоятельное, уже подающее надежду на взрослость. 
Основной мотив романа - сам пастернаковский эпиграф о том, как быть человеком в бесчеловечных условиях...
Вообще сегодня был удивительный тепло-глупый день, которому удивился бы и ноябрь; дорога прерывистая, склонная к обрывам и утомлению. Для имплицитной  памяти запомню и затуманенный образ чистой зеленой площадки и то, что я два слова говорил по-испански с теми, кто говорит по-испански. 
В эпилоге два человека понимают друг друга с полуоборота, с полунамека, кровосмесительно:
"- Сань, я давно хотела спросить, а вот это "От земли отплывает фоно в
самодельную бурю, подняв полированный парус..." - он что не понимает?
- Что буря не самодельная, видимо, не понимает.. - согласился Саня".
"-- Да, я хотела тебе сказать, почему мне Эшенбах не нравится. Не потому, что темп другой, что энергия какая-то чужеродная..."

Fri, Oct. 28th, 2011, 08:05 pm
Уровни фантазий

Приходил сегодня водопроводчик, сантехник, ведущий специалист второй категории. Еще утром он выходил из второго подъезда и  катался на  велосипеде. После обеда позвонила диспетчер и женским голосом из поликлиники и сказала, как он безуспешно  подъезжал и к третьему подъезду, звонил в домофон , но ему никто не открывал.  "Он сейчас пообедает и снова подойдет", - заверила диспетчер. И действительно, вот и он - дачник, грибник, старик, пенсионер с мешочком из "Пятерочки" и собакой, она осталась за дверью, но в воображении вошла, радостно приветствуя хвостом, а ее новый знакомый сразу подумал о добре - чем бы ее накормить? "А как вы к собакам относитесь? - поздоровался сантехник (так, как будто только собакам он говорит "здравствуйте" и целует их в холодные носы ). А затем (хотя диспетчер говорила о бесплатном воздаянии) он произносит: "82 рубля", а после легкой паузы:  "И 62 копейки".

Wed, Aug. 3rd, 2011, 06:32 pm
Мимезис на рынке

На рынок (летнее прозябание уже на дне пропасти) я хожу по солнечной стороне улицы. Это пустынная дорога для велосипедистов и работников "Газпрома", посредине которой - скелет динозавра и тропинка к храму.
На рынке завел знакомство с продавцом черешни и вишни (которая дома на вкус уже тоже черешня); у него она дешевле рублей на двадцать. Каждый раз он показывает мне фокусы при выдачи сдачи: похищает зеленую бумажку и, доверяя мне сдачу, дает намного меньше, чем нужно. Но вежлив. По-узбекски "спасибо" - "рахмат", хотя вначале, я подумал, что это "дурак", но это правда "спасибо".
Он действует как начальник или государство, или как историк-примордиалист. Но в действительности, это "деревенская ложь", смекалка. Он ничего не знает об искусстве, мимикрии, мимезисе и даже об учении о божественном воздаянии. После работы он, вероятно, с улыбкой рассказывает приятелям, как обхитрил еще одного простака.
Как будто бы наш рынок - место для сказки, в которой я мог бы из спящей красавицы превратиться в скандалиста. А может быть - это аллегория на жизнь, если не сама жизнь? В следующий раз я вновь оказался у его прилавка, и он снова был не прочь меня обмануть. Но я уже был готов к обману, самому пришлось как-то схитрить.
После "варваров" многое кажется варварским, то есть то, что казалось внешним, становится внутренне аккультурированным.

Fri, Jun. 24th, 2011, 04:06 pm
"В ожидании варваров"

Прочитал «В ожидании варваров» Д. Кутзее.
В романе есть нечто [не]уловимое от Тацита и шварцевской сказки о поисках родственных чудовищ.
Если вспомнить о Хальбваксе, то роман о противопоставлении власти и истории единственному, человеческому гуманистическому - всему тому, что отнесено в разряд ненадежного.
Я был настолько взволнован, что на допросе забыл почесать пятку. С ненавистью выбежал ночью почистить зубы (эвфемизм в уме). Ох, уж эти вечно спокойные с монополией на знание преступники! Пошлые черти и опозоренные Гоголем чиновники, оставляющие после себя объективный масштаб репрессий... Мошенники, которые уверенно находятся на своем месте, даже без картезианского круга. И даже экзаменаторы с последним вопросом на тройку или на четверку.
В глыбе летнего дня газнокосилки и мухи – дачные синанторопы. А после 12-ти подруга сумерек небо все еще указывает на то, что близкий Петербург – столица мира идей.

Sun, Feb. 13th, 2011, 07:57 pm
Второе свидание

На работе сломался компьютер, день распался и я вышел на оживленную и смотрящую Кенигсаллею. В очереди в билетную кассу между шапкой и пальто встретилось что-то анонимно знакомое, так неожиданно, что в одном из снов я даже задал вопро невидимому: кто это был?
На "Ивонну" я уже шел с готовой цитатой - после полуобеда, полухотя, один или с дьяволом. Выбравшись из "Смоленской", надо было уметь добраться к Арбату через Пречистенку и Денежный переулок! Это какая-то насмешка, если не символ! А на Малом Левшинском переулке ко мне с ветром и снегом рванул еще один: "Куда мне быстрее? На Савеловский вокзал или на Площадь Трех вокзалов?"
Действительно, прекрасный и любимый мой Шварц здесь совсем не подходит, как, наверно, не нужна и королева-лесбиянка, и аллюзии на фашизм ("герои пьесы - совершенно нормальные люди, которые лишь оказались в ненормальной ситуации"), и на христианство: если банкет, то сразу Тайная вечеря, а если убийство - то распятие (символическая экономия), и само мое место в этом кофейном амфитеатре не к месту. Свитер при мне, как верная собака, на джинсах непотретные осадки зубной пасты. Люди вокруг, конечно, пришли на "Ивонну" как на праздник: в торжественных платьях, лицах и минах. Разве это не очередная насмешка?
Когда-то с Гомбровичем я мог сидеть на одной скамейке в Груневальде. Но, кажется, люди расстаются друг с другом, также как растут. Однажды просыпаешься и уже произносишь слово правильно, а не на детском жаргоне. "Зачем мне врать чужому для меня человеку?" И начинается новое царствие.
В "Ивонне" - весь Гомбрович. Здесь все тот же церемониал взросления и королевство взрослых. И в конце, как в "Порнографии" и в "Космосе" - убийство как "инициация" в зрелость, так как это "дело взрослых". Поедание карасей на торжественном банкете - почти та же охота за зайцами в "Трансатлантике". И пробуждение. Пробуждение, как... точка, будто бы вне сна пишется лишь "Дневник".

Fri, Jan. 28th, 2011, 09:02 pm
Что-то вроде carpe

Пишу статью про тихую гавань, которую сносит ураганом из рая. Становясь рецидивистом (ведь смысл-это процесс) в одно из полушарий складываю ворованное: "устаревшие исторические нарративы", "междисциплинарный обмен" и "историческая идентичность", multi-vocality(!) и "калейдоскопы" (кажется, последнее - это единственное, что можно купить в магазине). Теперь сижу на чемоданах; поскорей бы разобраться с симметрией бумаги!
Ногой проверил знакомую дорогу (время как вода - обычный архетип). Бабушка Гали - все такая же готическая аскорбинка (витамин С) и подозрительный мальчик-аноним с мамой (ровесник старшей сестры) вновь разделили со мной время и место. Дорогое мое, с желтком фонаря, с гороскопом погоды.
И вот мыть посуду и протирать губкой плитку - проходит, а надо, надо без многоточия.

Wed, Jan. 19th, 2011, 02:20 pm
"Золотой урожай" Яна Томаша Гросса

В декрете перемышльского епископа Вацлава Иеронима Сераковского 1743 года на риторическом просторе идеального проступают очевидные пятна реальности. На еврейском кладбище за руку пойман русин Петр Шпижевич, его ведут на допрос. Он живет в домике с небольшим садом и огородом, следит за сохранностью забора, деревянных и каменных надгробий. Когда копают могилы, идет дождь, тела мертвых евреев лежат на крыльце. До Шпижевича десятки сторожей жили такой же жизнью, как и он. Здесь и фольклор, когда еврейские обряды являются лишь скудной репликой христианских ритуалов. С синагоге евреи ходят в серебряной короне и одеваются на манер католического епископа (а ухо советчика шепчет: во время проверки они одели шапку). А над трупами они проводят такие же обряды, по которым христиане празднуют сочельник. Сераковский растет вместе с веком, в 1743 году - ему 43 года. Лермонтов на его месте уже давно лежал бы в могиле, а он выкорчевывает кладбищенский сад.Collapse )

Mon, Apr. 12th, 2010, 01:15 pm
Requiem aeternam dona eis, Domine

http://sentjao.livejournal.com/315039.html?style=mine

Иными словами, в очередной раз, когда wenhrin спрашивает, что нас объединяет, как народ (ради взаимопонимания и вразумления), кроме как коллективной истерии, то ему отвечают, что ничего, кроме как "феодальной" (а скорее "просвещенческо-романтической) "лояльности" тому, чего нет. И в целом, это действительно верно. Нация как могила неизвестного солдата - часто лишь пустой знак... И кто-то, наверно, будет жонглировать теми словами, которые были сказаны: "цвет нации", "всегда уходят лучшие" - это роспись тому, что о них говорят уже не самые лучшие. Но эта ритуализированная символика или ритуализация памяти представляет угрозу лишь людям, которые ищут адекватность и ясность, которые "по-французски" привыкли отвергать то, что несубстанционально (хотя то, что конструируется, можно спокойно признать и принять как существующий феномен, как чай, пакет, зеленый горошек).

10 most recent